Ант Скаландис. Смертельный случай






Ничего не знаю прекраснее весеннего леса. Бежишь по еще влажной от недавно сошедшего снега земле, воздух - дурманящий, вкусный, полный запахов цветения и свежести; первая зелень вокруг до того яркая, словно ее кто выкрасил флюоресцентной краской, а под ногами мягко, как поролон, пружинит ковер из прошлогодней листвы, и примятая молодая травка распрямляется позади тебя.
Рядом пыхтит Клюквин, и не то, чтобы он устал больше других (разве можно вообще устать, когда бежишь по майской березовой роще и с наслаждением вдыхаешь лесные ароматы?), а просто такая уж у него привычка, такая манера дышать. Машка бежит впереди всех длинными мягкими скачками и с таким изяществом, какое трудно ожидать от крупной фигуры толкательницы ядра. Кроссовки у нее как всегда новехонькие, в яркости соперничающие с молодой зеленью и притом потрясающего дизайна, до которого только и могла додуматься какая-то экзотическая фирма на Тайване, откуда эти супертапки через три таможни приволок Машке ее Славик. Панкратыч же где-то сбоку петляет по кустам, словно заяц. Потом мы выбегаем на просеку и оказываемся все рядом.
- На Кавказе уже купальный сезон открылся, - мечтательно произносит Машка.
В прошлом году она была на сборах в Леселидзе. Это теперь мы все встретились в Подмосковье.
- Подумаешь, - фыркает Клюквин, - на Кавказе. Для меня, например, купальный сезон начинается, как снег сойдет.
- Это не то, - возражает Машка. - Прыгнуть с разбега в ледяную водицу и сразу обратно - так я тоже могу. А в море, там хорошо распластаться на поверхности и балдеть.
- Балдеть можно и в проруби, - сурово замечает Панкратыч.
- А, кстати, Панкратыч, вот ты как врач, - ловит его на слове Машка, - как ты относишься к моржизму?
- А как к нему можно относиться? Разумеется отрицательно. Моржизм - один из видов рекордизма, а все, что годится для книги рекордов Гиннеса, для здоровья уже не подходит. А мы ведь с вами, ребятки, за здоровье? - с улыбкой спрашивает Панкратыч.
- Конечно, за "здоровье! - поддерживаю я. В такой прекрасный день!
Но упрямый спорщик Клюквин не унимается:
- Ну, знаешь, по-моему, от моржевания никто еще не умирал.
- Еще как умирали, - Панкратыч невозмутим. - Дураков-то хватает: лезут в прорубь кто сдуру, кто спьяну. А те, кто по системе готовился, постепенно - они и умирают не сразу, медленно.
- Да, ладно, - не верит Клюква, - это тебе небось твой доктор Вайнек наплел.
- При чем тут доктор Вайнек? Это в газетах пишут.
Машка же при упоминании Вайнека сразу оживляется:
- Слушай, Панкратыч, ты нам все рассказывал, скольких спортсменов Вайнек своими экспериментами перекалечил, а потом отравился, потому что совесть замучила, верно? А вот скажи, не было ли в его практике смертельного случая?
- Был, - отвечает Панкратыч коротко и сплевывает на дорогу с таким видом, словно больше и не намерен ничего говорить, но мы ждем.
- Был такой случай. Правда, Вайнек не любил о нем вспоминать, только иногда, под этим делом, - Панкратыч щелкает себя по горлу, - начинал, говорят, бормотать о загубленной им душе и нечистой совести. Но, по большому счету, ведь не Вайнек же, конечно, убил Золтана Дмитряну.
- Кого? - вздрагиваю я. - Дмитряну? Того самого "неуязвимого" рапириста? Первый клинок Европы?
Разумеется, я, фехтовальщик, не мог не знать Золтана Дмитряну. Этот уникальный спортсмен выступал всего лишь сезон, но за это время не проиграл ни одного боя. А потом внезапно трагически погиб. "Советский спорт" сообщил об этом как-то невнятно.
- Да, Толик, - говорит Панкратыч, - я знал, что ты помнишь Золтана. Он был яркой звездой. А готовил его именно Вайнек.
- Готовил, готовил, - подает голос Клюквин, - а потом взял и проткнул рапирой по пьяной лавочке.
- Да иди ты! - сердится Панкратыч. - Хочешь слушать - слушай.
- Ну, ладно, ладно. Молчу.
- Так вот, ребятки, Золтан Дмитряну, собственно говоря, не был рапиристом. Профессиональным фехтовальщиком, я имею ввиду. Нет, конечно, тренеры его кое-чему учили, но все это задолго до его триумфального шествия по Европе, чуть ли не в детстве. А вообще он занимался многими видами. Довольно долго - спринтом. И больше всего - футболом. На футболе-то его Вайнек и заметил.
- Погоди, - интересуется Машка, - а в какой стране все это было?
- Во Франции. Толик не даст соврать, Золтан и выступал за французов, но сам был то ли румын венгерского происхождения, то ли венгр родом из Румынии. Суть не в том. Футболистом он был весьма средним. Но владел одним коронным приемом, за который, наверно, и держали его в командах. Он умел грудью останавливать мяч, посланный сколь угодно сильно и с какого угодно расстояния. Тренеры всегда ставили его в стенку, и, если мяч попадал в Золтана, о добивании уже не могло быть и речи, команда перехватывала инициативу с абсолютной неожиданностью для соперников. Как это удавалось Золтану, он и сам не знал. Когда журналисты допытывались, только пожимал плечами, мол, как все, так и я: грудь резко назад - и мяч под ногами. Но Вайнек сразу понял, что Дмитряну не такой, как все.
Доктор Вайнек как раз тогда разделался с анизотропным бегом (помните, я вам рассказывал про Овчарникова) и продолжил изучение возможностей человеческого тела. Теперь наряду с гибкостью и быстротой движений его интересовала еще и быстрота реакции. Он раскопал какой-то очередной невероятный препарат, сокращающий время передачи нервного импульса чуть ли не в десять раз. И все ждал, на ком бы его испытать.
Дмитряну ему сразу глянулся. Он подошел тогда к спортсмену в раздевалке, предъявил свои профессорские документы и начал без предисловий:
- Вы занимаетесь не своим видом спорта, Золтан.
- Вот как? - удивился Дмитряну.
- Да. Ваш вид спорта - фехтование. Только в нем вы достигнете настоящих высот.
- А я уже занимался шпагой, - возразил спортсмен.
- Вот и прекрасно, - не смутился Вайнек, - тем лучше. Только теперь вы будете заниматься рапирой. И, ей богу, я сделаю из вас олимпийского чемпиона.
Конечно, Золтан принял Вайнека за сумасшедшего, но, как он потом признавался, сумасшедшие импонировали ему с детства. Должно быть, поэтому он сразу согласился пойти с профессором в ближайшее кафе и там обсудить все детали.
Узнав, что Дмитряну занимался еще и спринтом, причем выигрывал исключительно за счет сверхбыстрого, как у Армина Хари, старта, Вайнек пришел в совершеннейший восторг и изложил вконец растерявшему спортсмену свою умопомрачительную программу.
Суть сводилась к следующему. С помощью своего нового препарата Вайнек повышает реакцию Золтана аж на порядок. А вкалывая старый проверенный стимулятор анизоген, усиливает и без того аномально развитую у Дмитряну способность к быстрому сокращению мышц. В результате обоих воздействий Золтан (по расчетам) сможет увильнуть от любого самого резкого выпада.
- Здорово! - не могу я сдержать своего восторга и, как шпажист, обиженно: - А почему Вайнек выбрал именно рапиру?
- Странно, Толик, что ты задаешь мне этот вопрос. Все предельно просто: шпажисту засчитывают укол в любую точку тела, а в "рапире" зона поражения - только грудь. Золтан все-таки из футбола пришел, с грудью ему попроще было, да и вообще - попробуй натренируй сразу все конечности, он же не осьминог...
- Почему осьминог? - спрашивает Машка, но Панкратыч не успевает ответить, потому что Клюквин, заслушавшись, попадает с налета в глубокую лужу и начинает кричать по этому поводу громко и нецензурно, а Панкратыч замечает спокойно:
- Прыгун Клюква допрыгался.
Потом мы решаем снова бежать лесом, так как на просеке магическая сила длинной прямой дистанции заставляет нас непроизвольно ускоряться, и все мы четверо уже тяжело дышим.
- Куда вы так несетесь, уроды? - возмущается Машка и первая сворачивает к лесной опушке.
Мы растягиваемся в цепочку и вскоре выбегаем на поляну. Машка, раскрасневшаяся, на ходу скидывает олимпийку и вопреки всем правилам сразу бухается на большое поваленное дерево.
- Не спи - замерзнешь! - кричит промочивший ноги Клюквин.
Он поднимает несчастную Машку, поворачивает ее и взваливает себе на спину.
- Ах, так! - пищит Машка, резко наклоняется и подбрасывает Клюквина.
Так они и качаются, сцепившись руками и прижавшись друг к другу спинами: туда - сюда, туда - сюда. Хорошее упражнение.
- Пара молодых идиотов, - говорит Панкратыч, неспешно разминая плечевой пояс.
Я становлюсь напротив, повторяю его движения, как на уроке физкультуры, и спрашиваю:
- Так что дальше было с нашим Золтаном?
- Золтан освоил фехтование на рапирах за три месяца. С успехом прошел отборочные и заявился на чемпионат Франции. Дальнейшее общеизвестно. Уже в ранге чемпиона Франции он выиграл все европейские турниры, на которые смог поспеть. И проходил их не просто без поражений, а без единого пропущенного укола. Впрочем, нет, вру, четыре штуки было на его счету в том сезоне. Первый - в самом начале - из-за неточно рассчитанной Вайнеком дозы препарата. Второй - наоборот - в самом конце сезона, когда Золтан уже зазнался, распоясался и буквально за день до выступления на открытом чемпионате Италии прилично набрался в какой-то компании то ли "Чинзано", то ли "Клико" - не помню.
- Но это очень разные вещи, - с видом знатока замечает Клюквин.
- Да и плевать. А остальные два укола нанес Дмитряну неистовый барселонец Себастьян Каррадо, знаменитый мастер отвлекающих маневров. Два раза подряд попадался Золтан в его Ловушку, едва не подарив миру новую сенсацию, но вовремя сообразил, что главное - сконцентрировать внимание на кончике клинка и Тогда уже сам черт ему не брат. Отвлекающие трюки перестали срабатывать, барселонец был сломлен.
- Про барселонца все понятно, - говорит Машка, - а как же допинг-контроль? Его что, не проверяли, этого неуязвимого?
- Еще как проверяли! Но дело-то в чем. Анизоген - так уж повелось - допингом не считали и не считают, потому что он не на всех действует и широко применяться не может, а в новом этом препарате тоже, представьте себе, не увидели зла. Поначалу. Позднее запретили, конечно, когда побочное действие обнаружили. А тогда многие начали колоться этой штукой по примеру Золтана. Некоторым помогало. В поединках между собой. А у Дмитряну все равно никто выиграть не мог. Ему просто приходилось дольше возиться с ними, а сам-то он уколов по-прежнему не пропускал. Не пропускал и все. Такие дела. Ну, и поскольку из химии никаких секретов не делалось, то и уникальные свои способности Дмитряну решил не скрывать. Нет, не то, чтобы он давал интервью журналистам по этому поводу. Газеты печатали только домыслы, один другого невероятней. Но вот специалистам Золтан растрепался, и Вайнек его за это здорово ругал. "Отсюда все и началось", - уверял после профессор.
Как-то раз Дмитряну признался Вайнеку, что сам увеличил дозу выше разрешенного уровня, но это уже как будто ничего не дало. Вайнек удивился:
- А чего ты, собственно, хотел?
И тут Дмитряну перешел на заговорщицкий шепот, хотя в номере отеля, кроме них двоих, никого не было:
- Вот, взгляните. Я тут прикинул на бумажке скорость клинка. А вот это - мой запас по скорости. Получается, что для меня останавливать рапиру - это из пушки по воробьям.
- Что же ты хочешь останавливать? - Вайнек почуял недоброе и спросил так же шепотом.
- Пулю, - сказал Дмитряну.
- Пуля-то его и погубила, - произносит Клюквин зловеще.
- Ну, ты, ягода заполярная! - срываюсь теперь уже я, потому что история Золтана по-настоящему меня захватила. - Проживем без твоих гипотез.
А Панкратыч продолжает невозмутимо:
- Дмитряну уверял, что идея останавливать пулю пришла в его собственную голову. Вайнек не верил, Вайнек кричал, что это все проклятые специалисты замутили Золтану мозги, что он предупреждал: не связываться ни с кем! И еще он кричал, что не позволит ставить такой эксперимент, что если Золтан решится, то он, Вайнек, сам бросится под пулю.
Но Золтан решился, а Вайнека рядом не оказалось. Не мог же он, как нянька ходить за спортсменом повсюду.
Разумеется, Дмитряну одел бронежилет. Жить-то, сами понимаете, всем хочется. Разумеется, испытания проводили в закрытом тире в присутствии очень узкого круга специалистов. Разумеется, деньги Золтану выплатили вперед - так, чтобы в случае чего родственникам достались. А на бронежилете расчертили квадратики. Под каждый завели датчики. Стреляли снайперы. И все прошло на ура. Ну, очкарики эти - учит же их кто-то на нашу голову! - обсчитали результаты, посоветовались, да и сказали Золтану, что он запросто может ловить пулю без всякого бронежилета. И вот тут, надо сказать, даже отчаянный спортсмен Дмитряну струхнул. "Нет, сказал, господа, я в такие игры не играю". Однако фраза была брошена. Как говорится, джинн выпущен из бутылки. Не прошло и недели, как Золтан, потренировавшись с друзьями-фехтовальщиками увиливании голой грудью от заточенного клинка, вторично решился и пришел к тем самым психам из "научного тира".
Панкратыч делает паузу, как хороший актер, и спрашивает:
- Думаете, на этом и закончилась карьера Золтана Дмитряну? Ничего подобного. Он еще три недели выступал в Париже с аттракционом "Человек, останавливающий пулю". И зарабатывал баснословные деньги. Широкая общественность считала, разумеется, что это просто блестяще сработанный фокус. Никому не пришло в голову заняться феноменом всерьез. Потому что мы не привыкли верить в чудеса. Потому что нам, рационалистам и прагматикам, всегда проще объяснить любое чудо уже известными науке причинами. Пресса кричала, что Золтан просто спекулирует своей спортивной славой. Впрочем, эффектность фокуса газетчики не отрицали. А уж какой там фокус, когда зрителям разрешалось приходить со своим оружием. Проверялись только пули, чтобы какая-нибудь сволочь не подсунула разрывную. И кусочки свинца, а иногда серебра, упавшие к ногам Золтана возвращались владельцам, так что каждый при желании мог убедиться, что это именно его, та самая пуля. К тому же, когда Дмитряну уставал, на груди его начинали появляться синяки, и тогда сеанс заканчивался. Какие уж тут фокусы, посудите сами, ребятки.
Ну, а Вайнек к тому моменту, как всегда, уже умыл руки. Уговаривать Золтана было поздно. Профессор просто публично отрекся от всех дальнейших экспериментов в этой области.
Через три недели невероятный аттракцион перекупили заокеанские воротилы. И все, что случилось там, известно гораздо хуже. Доходили слухи, что Золтан начал скандалить, торговаться из-за количества выступлений, будто бы даже грозился выйти из игры насовсем - это, впрочем, маловероятно. С другой стороны рассказывали, что однажды кто-то - случайно или нарочно - промахнулся, и Дмитряну остановил пулю лицом. И эта новая сенация якобы позволила ему еще раз оказаться на вершине славы и богатства. Но доподлинно известно лишь то, что в Штатах он прожил всего два месяца. Наиболее распространенная версия финала такова. Золтана нанял для какого-то чрезвычайно важного дела подпольный гангстерский синдикат или наоборот - ФБР для борьбы с этим синдикатом. Неважно, с любой стороны могли найтись идиоты, решившие, что Золтан абсолютно пуленепробиваем. В общем в жутчайшей перестрелке, истекая кровью, он, говорят, все-таки сделал то, что от него требовалось и чего, разумеется никто другой сделать бы не сумел. Рассказывают (хотите - верьте, хотите - нет), что он остановил то ли сорок две, то ли пятьдесят две пули. Но одна его все-таки достала.
- И что, хватило этой одной? - удивляется Машка.
- Да, - говорит Панкратыч. - Она оказалась со смещенным центром тяжести. Золтан не умел останавливать такие. И смерть наступила именно от нее. Это нетрудно было установить...
Панкратыч сидит на корточках и машинально щиплет пальцами заячью капусту. Потом встает и говорит:
- Побежали обратно. На базе, наверно, уже завтрак дают.
Начинается чудесный майский день. В лесу божественно хорошо. Молодая зелень ослепительна. И совсем не хочется в такое утро думать о том, как мы колемся, ломаемся, уродуемся, гробимся в нашей безумной спортивной жизни. Хочется напитаться здоровьем, растворенным в природе, на всю жизнь напитаться и потом каждый день дарить его людям.
Общее настроение первой высказывает Машка:
- Но ведь это же единичный случай, - говорит она, - это же исключение. Не все же под пули кидаются. У других все получается хорошо.
- Конечно, - соглашается Панкратыч. - Золтан Дмитряну - исключение. Еще какое исключение!
- И вообще, - развивает свою мысль Машка, - он же погиб именно тогда, когда ушел из спорта. Так что действительно не Вайнек его убил и даже не спорт.
- В каком-то смысле, - вновь соглашается Панкратыч.
Но все мы знаем, и Машка - тоже, что это не так, что цирк - тот же спорт, да и борьба с гангстерами может быть спортом, если ее выполняет настоящий спортсмен. А Золтан Дмитряну до самого конца оставался именно спортсменом. Мы знаем это, но хотим думать иначе и сами обманываем себя.
За березами перелеска уже виднеются корпуса базы. Мы дышим равномерно, почти синхронно друг с другом, и каждый пытается вспомнить о чем-нибудь хорошем, например, о холодном душе или о завтраке.
И вдруг Машка с чувством произносит:
- И все-таки жалко парня!
- Еще бы, - говорю я. - Еще бы тебе было его не жалко.
Ант Скаландис. Смертельный случай