Ант Скаландис. Джинсомания






- А знаете, что я предлагаю? - сказал Разгонов, обращаясь сразу ко всем, кто его слушал, стоя в длиннющей очереди к дверям магазина. - Я предлагаю государственную спекуляцию.
- То есть в каком это смысле? - спросил молодой, но лысеющий мужчина, поправляя очки на небольшом вздернутом носу и морща лоб. Должно быть, он его очень часто морщил, и кожа от этого стала вскладку.
- А вот в каком, - начал объяснять Разгонов. - Со спекуляцией нельзя бороться так же, как с воровством или бандитизмом. Спекуляция - это преступление, при котором нет потерпевшего. Если, конечно, говорить не о надувательстве, а о "честной" спекуляции, спекуляции с открытыми картами. Ведь покупатель тоже доволен сделкой и, естественно, будет покрывать спекулянта. А значит, есть лишь один метод. Государство должно взять спекуляцию в свои руки. Выброси в книжные магазины сборники фантастики по десять-пятнадцать рублей, детективы, популярную классику, библиотеку приключений, зарубежный роман - по двадцать, по двадцать пять, по сорок рублей, а Булгакова - так и по полсотни - ведь тихо станет на Кузнецком, пусто, как в праздничный вечер. Выброси во все универмаги кроссовки по восемьдесят рублей, японские куртки по триста, джинсы по двести, ботинки и туфли модные по сто рублей, ну, что там еще... - и тихо станет в Малаховке. И нечего станет делать спекулянтам. Ну, разве я не прав?
- Так это же принцип свободного рынка, принцип капиталистической экономики, - солидно заметил хорошо одетый бородач с ироничным взглядом глубоко посаженных глаз. - Для социализма этот принцип не подходит.
- Но я же не на хлеб предлагаю цены поднимать, - обиделся Разгонов, - а на предметы роскоши, да и не роскоши даже, а на предметы дефицита, и дефицита, по большей части, неоправданного.
- Дело не в этом, - вмешался лысеющий молодой человек с морщинистым лбом. - Принципы свободного рынка, социалистическая экономика - это все отвлеченные понятия, а вы попробуйте порассуждать практически. Подумайте, так ли уж многие покупают дефицит у спекулянтов. Ну вот хотя бы те же джинсы, за которыми мы с вами стоим, все ли покупают их за сто пятьдесят-двести рублей. Подумайте, какому-нибудь директору гастронома нужно переплачивать за штаны, если директор универмага в лучших друзьях у него ходит? Так ведь они взвоют, эти директора гастрономов, когда вы госцену на джинсы поднимете...


...Отдаленный неясный гул, напоминающий шум прибоя, накатил из-за площади, а спустя минуту в холодном воздухе между низким серым небом и черным от воды асфальтом зависли яростные проклятья, выкрики лозунгов, вопли протеста, песни и топот шагов. Толпа вступила на площадь. Это вышли на демонстрацию директора гастрономов. Они несли в руках большие кровоточащие куски сырого мяса и транспаранты: "Наши сердца обливаются кровью, как это мясо!" "Нет - дорогим джинсам! Да - джинсам дешевым!" "Даешь джинсы по цене мяса: американские - два рубля за килограмм, неамериканским - рубль девяносто за килограмм!" За директорами шли товароведы, кассиры и мясники в прорезиненных, обагренных кровью фартуках. Некоторые держали в окровавленных волосатых ручищах огромные топоры. Иногда на топорах болтались джинсы, презренные, обреченные на смерть джинсы за двести рублей по госцене. Следом за мясниками шли директора мебельных магазинов с одеревенелыми лицами, и директора магазинов "Хрусталь" со стеклянными от ужаса глазами, и бледные до белизны мелованной бумаги директора магазинов книжных, а директора магазинов "Свет" смотрели наэлектризованными взглядами, и их красные от ярости лица, казалось, светились в этот хмурый день, как лампы в фотолаборатории. Шли ювелиры, на щеках которых сверкали бриллиантами слезы. Шли директора овощных баз, бережно завернув в дорогостоящие джинсы большие, чистые, белые кочаны капусты. "Не будет джинсов - не будет капусты!" - провозглашали они. Завершали шествие директора универмагов. Директора универмагов шли молча, понуро опустив очи долу, но их огромный плакат был виден издалека: "Прекратите грабеж! Подумайте о наших детях!"
Демонстрация вышла на площадь...


Было такое впечатление, что очередь совсем не движется, хотя от дверей то и дело отходили счастливые обладатели полиэтиленовых пакетов с продукцией итальянской фирмы "Риорда". На ладони у Разгонова значился синий номер 529. Внезапно по очереди прокатился шум. Девушка в красной кофточке объявила, что синие номера недействительны, и во избежание путаницы все теперь должны занимать места в соответствии с номерами зелеными. Обделенные зелеными номерами обиженно загудели. Девушка пошла вдоль очереди с зеленой ручкой. К ней поворачивались с протянутыми руками, как к благодетельнице или святой. Разгонов забеспокоился, как бы эта "зеленая реформа" не отбросила его еще человек на десять назад.
- Все это ерунда, - вмешался в разговор длинный прыщавый парень с неопрятной копной пегих волос. - Не надо никаких государственных спекуляций. Скоро весь этот джинсовый психоз кончится сам собою. Скоро джинсы будут повсюду и даже начнут дешеветь. Уж сейчас, заметьте, с джинсами стало гораздо легче.
- Но это только в Москве, - возразила симпатичная черноглазая девчушка с зеленым номером на ладони, - а в других городах ничуть не лучше.
- Лиха беда начало, - говорил длинный, - я вас уверяю, скоро джинсов будет полно.
- Скоро джинсы будут расти на деревьях, - съязвил лысеющий очкарик.


...Джинсы росли на деревьях. Была осень, и порывы ветра, безжалостно налетевшего откуда-то с севера, обрывали с качающихся веток пристегнутые к ним кнопочками штаны и гнали по мокрым дорожкам парка. Джинсы цеплялись за кусты, повисали на нижних ветвях, покрывали собою закрывшиеся до весны киоски, лавочки и урны, забивали решетки сточных колодцев, и дворники сгребали их по утрам в большие грязные кучи, чтобы переправить потом в унылые серые контейнеры мусоросборника. Грустные полуоблетевшие деревья "Джордане" блестели в тумане хромированными пластиночками своей коры; печальные по осени деревца "Монтана" переливались золотыми бляшками; сверкали пятиконечными звездами деревья "Голден стар"; величаво стояли упрямо синеющие гиганты "Лэвис", они облетали позже всех; радовали глаз разноцветьем убранства деревья "Ренглер"; ветви совсем уже голых деревьев "Кит Карсон", "Авис", "Милтонс" сплетались в надписи: "Стирать отдельно от других вещей", "Хлопок - 100%", "Во время стирки происходит естественная линька"... Мятые, слегка вытертые джинсы "Элтон" прибило ветром к ногам Разгонова. А над головой его влажно шелестели тяжелые от дождя штанины на ветках дерева "Тэксас". "Что может быть прекраснее осенних падающих джинсов?" - подумал Разгонов...


К оживленно беседующей группе, окружившей Разгонова, подошла небольшая смуглая женщина, похожая на цыганку и заговорщически спросила:
- Очередь никто купить не желает? В самом начале стою.
- Сколько? - полюбопытствовал очкарик с морщинистым лбом, но Разгонов сразу понял, что интерес у того чисто академический. Сам Разгонов тоже никуда не торопился и лишние деньги тратить был не намерен.
- Десять, - ответила цыганка и, не ощутив ни в ком энтузиазма, двинулась дальше.
Очередь стояла к тому входу магазина, через который никто теперь не ходил, так как продажа была организована прямо между дверьми, а рядом, через другой вход толпа свободно текла в обе стороны и частично обходила очередь за джинсами, а частично продирались сквозь. Не обходилось без комментариев.
- Во, люди жить стали! Такая очередяга, и каждый с сотней стоит.
- И на что время тратят! С ума все посходили.
- Джинсоманы.
- Дуракам закон не писан.
- Эх жаль, времени нет, а хороши штанцы!
- Чего дают? "Риорду"? Ну, "Риорда" - это не штаны.
- Ты смотри, как часто стали продавать. Скоро и мы с тобой купим.
А одна бабулька высказалась довольно странно:
- Эх, молодежь! Джинсы напялят и выкаблучиваются. А под джинсами-то что? Под джинсами-то пусто!


...Двое в джинсах пришли к сексопатологу.
- Ну-с, ребята, в чем дело? - спросил врач.
- Понимаете, доктор, - сказал парень, - она такая красивая девушка, на ней такие джинсики шикарные, такие у нее отличные ножки и вообще фигурка - прелесть, словом, я в нее сразу влюбился...
- Ой, доктор, - защебетала девушка, - он такой замечательный парень, такие у него джинсы роскошные, и так сидят, и вообще видуха у него стремная, в общем очаровал он меня с первого взгляда...
- Но, видите ли, доктор, - они заговорили хором, - как только мы снимаем джинсы... Ну ноль эмоций! Обидно, доктор!
Врач задумался.
- В темноте? - спросил он.
- В темноте, - ответили парень с девушкой.
- А ну-ка, разденьтесь на свету!
Они переглянулись и скинули джинсы. Под джинсами не было _ничего_. Верхние половинки тел висели в воздухе над двумя парами адидасовских кроссовок московской экспериментальной фабрики.
- Н-да, - протянул врач-сексопатолог, - тяжелый случай. Ничем не могу быть вам полезен...


Из-за спин продавцов появился плохо выбритый, нетрезвый мужчина в пыльных брюках с расстегнутой ширинкой, по-видимому, грузчик, и громогласно объявил:
- Сорок восьмой кончился! Пятидесятого тоже мало осталось.
- А сорок шестой?! - возопили из очереди.
- Не знаю, - сказал нетрезвый и удалился.
По другую сторону очереди, словно зеркальное отражение ушедшего грузчика, появился потрепанный пьянчужка, забредший с улицы.
- Ребята, - обратился он к стоящим вокруг Разгонова, - вы мне купите штаны?
- Купим, купим, - заверил бородатый, - мы тебе еще и подштанники купим.
- Эх, вы, - сказал пьяный, но от очереди не отошел.
- А интересно, - продолжал Разгонов прерванный разговор, - будут у нас когда-нибудь делать джинсы не хуже импортных?
- Уже делают, - сказал лысеющий, - только в недостаточном количестве. И потом ведь нашим дуракам нужна не сама хорошая вещь, а только "лейбл". "Сделано в СССР" - морщатся, а с фирменной бляхой любую тряпку купят.


...По переулку тянулась длинная очередь к пункту обмена. Хмурые люди держали под мышками и за пазухой, сжимали в руках, извлекали из сумок большие прозрачные пакеты. Штаны в них были свернуты вверх кожаными этикетками: "Москва. Суперджинсы". В окошке ветхого деревянного сарайчика пакеты обменивали на неопределенного вида тряпки с фирменными бляшками, наклейками, нашлепками и вышивками. Получившие свое уходили, удовлетворенно улыбаясь и тихо переговариваясь.
- Да разве нашим по зубам делать такие надписи?
- Ну, конечно, слабо. Понятное дело.
- Смотри, разве у "Москвы" пуговицы так блестят?
- Да не в жисть!
- Гляди-ка, приятель, какая краска, а? Настоящая индиго. А на "Москве" что? Так, какой-то медный купорос.
- Да разве наши могут так шов прострочить?
- Вестимо, нет. А у "Москвы" вообще прострочка поперек штанин и молния на заду, да и ту не расстегнешь.
К Разгонову подошел мужик с куском джинсовой тряпки, увенчанным массивным бронзовым диском и, сложив пополам, старательно потер ее, совсем как енот-полоскун в Уголке Дурова.
- Глянь, парень, как трется благородно, - сказал он. - Нешто "Москва" будет так тереться?
- Да не в жисть! - сказал Разгонов...


- А можно еще делать копии с западных фирм, - предложил Разгонов, - этакую незатейливую подделку.
- А вот этого-то как раз и нельзя, - возразил очкастый с наморщенным лбом.
И тут по очереди прокатилась весть: кончается сорок шестой.
"Плохо дело, - подумал Разгонов. - Купить что ли сорок четвертый для сестры?" Но тут же стало жалко денег.
- Выход один, - сообщил очкастый, - закупить штанов побольше и обеспечить всех организованно. По карточкам. Или еще лучше: раз в год выдавать зарплату джинсами.


Дня джинсовой получки ждали с нетерпением. Женщины еще за неделю начинали перешептываться, секретничать, иные, наоборот, мечтали вслух. Мужчины заключали пари и сделки. Джинсовая получка была в известном смысле лотереей. Одинаковых штанов на всех не хватало. А те, кто не носил джинсов, обязаны были отказаться от них и взять зарплату деньгами. Но никто не отказывался. В нарушение закона все избыточное количество джинсов погашалось обменами и продажей. И бороться с этим было невозможно.
Разгонов не снашивал джинсы за год, как, впрочем, и многие другие, и у него сохранились не только прошлогодние, но и позапрошлогодние и даже третьегоднишние штаны. Теперь Разгонов мечтал поменять новые джинсы на кроссовки и модную рубашку. Обмен вполне вырисовывался. И вдруг раздался звонок, учетчица молча послушала и, положив трубку, произнесла скорбным голосом:
- Джинсов больше не будет. Кончились джинсы. Теперь зарплату будут выдавать бюстгальтерами...


- Вы все умрете, - проникновенно сказал пьяный.
- Да ну! - не поверил лысеющий. - А я тут как раз собирался жить вечно.
- Да нет, - пьяный вроде бы даже обиделся. - Вы все умрете, потому что вы все больные люди. У вас джинсомания. И вы не излечимы. Вы не излечимы! - витийствовал пьяный.


...В городе свирепствовала эпидемия. Казалось, что огромное смрадное облако микробов зависло над зданиями и площадями, и даже уличные фонари пригнулись под тяжестью этого облака. Разгонов, выйдя из подворотни, запахнул плащ, надвинул на глаза шляпу и поправил на лице марлевую повязку. Туманный, сырой, промозглый воздух просачивался не то что под плащ, а, казалось, прямо под белье. Темно-зеленые борта фургонов, перегородивших улицу, были влажны от росы, а на брезенте темнели большие мокрые пятна. В просвете между машинами возникла зеленовато-серая неуклюжая фигура в общевойсковом защитном комплекте и фильтрующем противогазе с запотевшими стеклами. Разгонов вытащил из карманов все свои документы в запаянных пластиковых пакетах и вложил их в резиновую ладонь проверяющего. Пока тот разглядывал их, поворачивая резиновую морду то одним, то другим глазом, сзади, гремя автоматами, подошли еще двое.
Разгонова пропустили, и это была удача. Не каждый день удавалось так легко проскочить в самую опасную часть города. Но сегодня его вело само провидение, и он обязан был успеть. Успеть во что бы то ни стало. Опередить команду дезинфекторов и спасти Ольгу. Ольга, наверно, еще не знала о новом законе, законе, дающем дезинфекторам исключительное право обыскивать любые квартиры по подозрению в хранении джинсов. А в квартире у Ольги были джинсы. Разгонов знал это. А джинсы были переносчиком вируса.
В переулке послышался топот многих ног, и когда Разгонов дошел до угла, он увидел бегущего зигзагами человека в джинсах, с джинсами в руках и даже с джинсами на руках и отверстием для головы между штанин. Преследователи были в разноцветных комбинезонах: двое в зеленых из оцепления с автоматами наперевес, один в желтом - из дезинфекторов и двое в черных из похоронной команды.
- Стой, стрелять будем! - кричали они.
А джинсоман то ли не слышал, то ли не хотел слышать. Бежал он быстрее, и Разгонов понял, что сейчас начнется, стрельба. Он пригнулся и бросился за угол. И как раз вовремя. Грохнули выстрелы, завизжали пули, зазвенело стекло. Разгонов оглянулся. Джинсоман лежал посередине улицы. Зеленые уходили, опустив автоматы. Желтый снял со спины баллон и обработал труп пенной струей дезинфа-34. А двое черных поволокли джинсомана вдоль улицы, и два мокрых пенистых следа тянулись по асфальту за его ногами.
Джинсомания - страшная болезнь. Все начинается с повышенного интереса к джинсам, с желания иметь их как можно больше, с пристрастия к любованию джинсами и собою в джинсах, а заканчивается полной деградацией интеллекта, потерей речи, беспомощностью, неспособностью поднести ко рту ложку или стакан воды. А крохотный вирус гнездится в волокнах ткани и может быть уничтожен только вместе с самими джинсами.
Разгонов пересек центральную магистраль, по которой, как сонные мухи, ползли танки, и нырнул в тесный кривой переулок. У дверей подъезда Ольги маячили желтые комбинезоны. Разгонов юркнул в подворотню и взлетел на пятый этаж по лестнице черного хода. Дверь на кухню была открыта. Ольги в квартире не было. В квартире никого не было. А на столе лежала записка: "Ушла к Разгонову. Наверно, он еще не знает о новом законе. У него может быть обыск. Встречаемся, как всегда. Ольга." Разгонов смял записку и положил ее в карман. И в этот момент в дверь начали стучать...


- Опомнитесь! - закричала вдруг кликушеским голосом не весть откуда взявшаяся пожилая крупная женщина в сером оренбургском платке. - Опомнитесь, люди добрые! Вы же молитесь уже на эти джинсы. Вы же бога себе из них уже сотворили!
- А что, права тетка! - усмехнулся лысеющий очкарик. - Джинсы - это своеобразный культ.
- Все джинсы надо сжечь, - неожиданно вкрадчивым голосом произнес поселившийся в компании Разгонова пьяный. - И всех, кто их делает, продает и носит - тоже сжечь. Сжечь, - повторил он зловеще. - Расстрелять. Уничтожить. Сжечь.


...Сжигали джинсы. Едкий запах горелой крашеной ткани защекотал Разгонову ноздри, когда он начал спускаться в долину. Сизоватый полупрозрачный дымок, смешиваясь с туманом, стелился по высокой траве, проникал в прибрежные кусты, зависал лохматыми путаными прядями над бочажками, образовавшимися в низинах после вчерашнего ливня. Костры горели по всей долине, светясь вблизи большими рыжими пятнами, ощериваясь языками пламени, а вдалеке, у темной стены леса, мерцали желтыми и шафранными звездочками и окрашивали пелену тумана и дыма в неестественный, волшебный и даже какой-то потусторонний розовато-оранжевый цвет. У костров стояли, сидели, лежали, ходили, плясали люди. Некоторые были в спортивных костюмах, в спортивных трусах и майках, иные одеты были в старомодные бриджи и шаровары, женщины - в юбки и платья, некоторые были в исподнем, некоторые - вовсе обнажены, но никого не было в джинсах. Здесь не признавали джинсов. Здесь джинсы сжигали. Мужчина в кальсонах, окруженный стайкой девушек в ярких купальниках, бегал по лугу, размахивая над головой горящими джинсами на длинном шесте. Неподалеку из большого шалаша танцующей походкой выходили молодые красивые, как на подбор женщины, одетые только в джинсы, демонстративно снимали их и бросали в огонь. Этот обряд собрал небольшую толпу зрителей, по преимуществу, мужчин, по преимуществу, нетрезвых. Нетрезвых вообще было много. Вино в долине текло рекой. Великий День Сожжения Джинсов был достойным праздником, для того чтобы напиться вдрызг. Над долиной висел пьяный гул голосов, смех, крики, обрывки песен, тостов, женский визг.
Разгонов шел по траве через шум, суету, через клочья тумана и дыма, пронизанные искорками костров, через запах гари, винных испарений, жареного мяса, табака, лука, пересекая луговину по кратчайшему пути к дальнему лесу. Иногда его толкали, хватали за руки, предлагали выпить, потанцевать, переспать, спеть, погреться у костра, цепляли за брюки, шутили: "Эй, парень, а это не джинсы?" От реки тянуло сыростью и камышами, доносились всплески и все те же крики, песни, пьяные рыдания, визги, смех... Ближе к лесу все было иначе. Костров становилось меньше, в них потрескивали дрова, мягко светились головешки, никаких джинсов, никакого едкого дыма. Возле костров стояли хмурые люди в форме, в свете пламени матово поблескивали автоматы, аккуратно составленные в пирамиды. Вдалеке за лесом слышались выстрелы. Стреляли очередями. Здесь на Разгонова никто не обращал внимания, даже скучающие полусонные молодчики с оружием в руках, патрулирующие вдоль опушки.
В лесу уже совсем стемнело, ориентироваться было трудно, и Разгонов шел сначала на выстрелы и крики, а потом на огоньки, когда они начали мерцать за деревьями. Он вышел на большую поляну и зажмурился. Ему захотелось проснуться. Это был восьмой круг ада. Поляна ревела, хрипела, плевалась огнем и кровью, вздрагивала от выстрелов, исходила дымом и стонами. Сюда пригоняли джинсовых фанатиков, чтобы снять с них джинсы. Мало кто позволял раздеть себя сразу. Они сопротивлялись. Они дрались, кусались, вырывались. Им скручивали руки, их связывали, их били, и иногда плотная ткань, забрызганная, заляпанная кровью, трещала прямо на теле, и джинсы стаскивали по кускам. Посреди поляны высились кресты, обложенные хворостом. Некоторые наиболее красивые джинсы распинались на этих крестах. Люди в форме приставляли к крестам лестницу и, взбираясь наверх, приколачивали джинсы гвоздями к перекладине. Заплаканные полураздетые женщины в окровавленных лохмотьях с растрепанными волосами припадали к подножию крестов, обхватывали их руками, ложась грудью на хворост, и причитали, и выли, выли страшными голосами, уткнувшись лицами в дерево или глядя в черное небо, испещренное рыжими искрами звездочек от костров и холодными белыми точками звезд настоящих.
Отдавший джинсы имел право уйти, миновав двойное оцепление из людей в форме с коптящими факелами в руках. Один хитрец, с которого уже стянули джинсы, пытался улизнуть, но его схватили за оставшиеся на нем рейтузы (кто знает, по подозрению или просто в шутку), и под рейтузами оказались еще одни джинсы. И прежде чем хитреца начали бить ногами факелоносцы в форме, из толпы фанатиков, ожидающих своей очереди, выступила миниатюрная блондинка, хрупкое юное создание, и плюнула в лицо предателю. Потом она быстро отстегнула от ремня фляжку, свернула пробку и вылила содержимое на себя. Запахло керосином. В общем шуме невозможно было разобрать, что она кричала, эта отчаянная девчонка. Охранники рванулись было к ней, но она стремительным жестом наклонила к себе один из факелов, и все отпрянули, потому что девчушка сама стала факелом. А когда она рухнула в траву, и общий шок понемногу прошел, из толпы вырвался лохматый парень. Он закричал истошным голосом:
- Не сниму джинсов! Распните меня вместе с ними!
И его потащили к кресту. И подняли наверх. И вбили гвозди. И пока он кричал, еще трое вызвались разделить его участь, и их потащили к крестам, но потом кресты кончились, а желающих пойти на крест за джинсы становилось все больше, и люди в форме стали избивать их факелами, как дубинками, и насильно срывать с них джинсы, и кто-то брыкался и кусался, и кто-то кричал и плакал, и кто-то снова горел, облитый керосином...
Стройный юноша с безумно горящим взглядом визжал, как недорезанная свинья (его держали трое):
- Пустите меня! Распните меня! Сожгите меня! Я не могу их снять!
Его распластали на земле и потянули джинсы за штанины. Джинсы не снимались. Тогда двое быстро расстегнули молнию и рванули, их сверху. Юноша зашелся в визге. Под джинсами было мясо. Живое трепещущее мясо. Заголосили женщины. Хрипло закричали мужчины. Люди в форме уронили факелы. Дико залаяли автоматы. Началась свалка.
Разгонов бросился в лес, петляя меж деревьями, как заяц. Он слышал свое сердце, стучащее возле самого горла. А потом внезапно возникшие звуки музыки и пение вывели его на другую поляну. В центре ее возвышался деревянный храм, обитый джинсовым полотном, полинявшим на углах и складках; деревянный крест в лучах подсветки мерцал обилием медных бляшек, заклепок и пуговиц. Раздвинув бахрому входа, в дверях толпились фанатики, не вместившиеся внутрь, некоторые приникли к окнам. Это был Священный Храм Единой Джинсовой Церкви, вот уже который год тщетно пытавшейся объединить разрозненные и вечно враждующие секты.
Разгонов сумел протолкаться внутрь и, глядя на этикетки джинсов прихожан, все больше и больше удивлялся. В этот день под сводами Храма Единой Церкви собрались вместе все антагонисты и лютые враги: здесь стояли "дикие коты" и "крикливые спорщики" [Wrangler (англ.) - ковбой - в другом значении можно перевести как "крикливый спорщик"], "защитники" и "золотозвездники", "голубые доллары" и "сверхстрелки"... Могучие аккорды "тяжелого рока" сотрясали плотную атмосферу церкви. Джинсовые фанатики пели, прося своего джинсового бога о прощении и пощаде, многоголосье сливалось с музыкой электронного синтезатора, взмывало под купол и застывало там стоячей волной, настолько мощной, что казалось своды сейчас не выдержат и обрушатся. Над алтарем в призрачном мерцании газосветных трубок парило огромное скульптурное распятие: спаситель в джинсах фирмы "Лэвис" и обнявшая крест богородица в джинсах фирмы "Ли". Священник, на котором из джинсовой ткани было все, включая перчатки, плащ и высокий колпак, мерно раскачивал портативным магнитофоном "Нэшнел панасоник" и, позвякивая хромированными браслетами с надписью "I love you", относящейся, по-видимому, к богу, хорошо поставленным голосом зачинал каждую новую строчку молитвы, и фанатики, вскидывая вверх руки, подхватывали эти строчки нестройными, но сильными голосами.
Внезапно стены храма задрожали, из леса послышались гортанные крики, шум борьбы и вопли ужаса, трескотня автоматов разорвала иллюзорную гармонию богослужения. Потом кто-то перерубил силовой кабель, музыка смолкла, погасли люминесцентные лампы, распятие погрузилось во мрак и началась паника...


Вслед за сорок восьмым кончился пятидесятый, а когда не стало сорок шестого и сорок четвертого, не стало и очереди. Разгонову ничего не досталось. Очкарику и черноглазенькой тоже, а бородач купил с горя пятьдесят второй на свои пятидесятого размера бедра.
- Счастливо, джинсоманы! - сказал лысеющий. - Удачи вам в грядущих очередях!
Вокруг образовывались небольшие скопления людей. Кто-то что-то менял, кто-то что-то продавал, кто-то, безусловно, для того и покупал, чтобы тут же перепродать. Разгонов этого не любил, как не любил стоять у дверей театра и "стрелять" лишний билетик, потому что даже если таковой попадался, у Разгонова всегда уводили его из-под самого носа. Разгонов не любил расталкивать локтями ближних и не умел урвать того, что не принадлежало ему по несомненному праву. Поэтому он теперь ни у кого ничего не спрашивал, а просто ходил в некоторой растерянности и посматривал на счастливчиков с пакетами в руках.
И вдруг к нему обратились:
- Эй, парень, у тебя сорок шестой? Штаны нужны?
- Сколько? - спросил Разгонов.
- Сто сорок, - ответили ему.
- Сто десять, - возразил Разгонов.
Сторговались на ста двадцати. После Разгонов никогда не мог вспомнить, как выглядел человек, у которого он купил джинсы. Смешно, но он даже не успел понять, мужчина это или женщина.


Вирус джинсомании был полностью обезврежен; всех фанатиков давно переловили и пустили в расход; никто не страдал сексуально-джинсовыми расстройствами; джинсы стоили сто рублей; на деревьях росли обыкновенные листья; а зарплату выдавали деньгами.
Разгонов шел домой и держал в руках пакет с настоящими собственными джинсами.
Ант Скаландис. Джинсомания