Ант Скаландис. Спроси у ясеня



Кто управляет нашим миром? Президенты великих держав? Миллиардеры? Спецслужбы? Или все-таки тайные общества, издревле контролирующие все на свете? У героев нового романа Анга Скаландиса особое мнение на этот счет. Суперагент Ясень - из тех, кого не удается убить с первого раза, а его любимая - Верба - и вовсе заговоренная. И они вдвоем непременно должны разгадать зловещие замыслы темных сил.

Моим немолодым родителям, которые вопреки всем ожиданиям сумели понять и полюбить эту книгу

Все сюжетные линии романа являются чистейшим вымыслом, а возможные аналогии между описанными и реально имевшими место в жизни ситуациями, событиями, документами следует считать абсолютно случайными. Это касается любых совпадений в именах, фамилиях, фактах биографий, названиях фирм и прочей конкретике. Исключение составляют отдельные исторические фигуры, такие, как Ю.В.Андропов, М.С. Горбачев, Б.Н. Ельцин, и некоторые другие, поневоле ставшие в каком-то смысле героями этой книги.

Автор считает своим долгом выразить благодарность военному консультанту, кандидату технических наук, доценту, полковнику Житомирскому Борису Леонидовичу за помощь в работе над романом.

Часть первая
АГЕНТАМИ НЕ РОЖДАЮТСЯ

Говорят, если вы намереваетесь раздавить помидор, то берите созревший. Зеленый тоже можно, но его раздавить труднее.
Виктор Островский. "Я был агентом Моссада"

Глава первая
ПИАНИНО В КУСТАХ

Я опоздал на последний автобус. Это было нормально. Для данного периода жизни просто закономерно. А период выдался скверный. Еще в конце моего любимого месяца мая все пошло кувырком.
Сначала я потерял работу и сразу вслед за этим - друга, шустро занявшего освобожденную (от меня) должность начальника издательского отдела. Потом я сильно разбил машину. Очень сильно. А чинить ее было не на что. Во всяком случае, так считала Белка. "Сначала работу найди - потом будешь машину чинить". По-моему, это бьиа ужасная глупость, о чем я и говорил Белке постоянно. А работу я вообще искать не хотел, просто хотел летом отдохнуть, оглядеться, пожить в деревне, может, написать новый роман. Словом, из-за машины мы крепко поругались. Белка кричала: "Да чини ты свою поганую тачку! Уезжай куда хочешь! Отдыхай где угодно! Проедай все деньги! Только без меня!" И повторялось это все с утомительной регулярностью, так что в какой-то момент я действительно был готов развернуться и уехать. И вдруг умерлa мать. Говорят, общее горе сближает. Но, во-первых горе было не очень-то общим, а во-вторых, нам обоим хватило чувства такта лишь до девятого дня. Потом мы начали ругаться с удвоенной силой, как бы пытаясь наверстать упущенное за девять дней трагической тишины. И до того мне стало тошно, что я даже машину решил не чинить. Все равно ведь за один день мне ее никто бы не сделал, а рвануть в деревню хотелось немедленно. Иначе (я слишком хорошо знал и себя, и Белку) я бы уже через день переменил решение и снова увяз в болоте бытового идиотизма. Итак, я ушел из дома.
Была суббота. Белка уехала к тете на дачу в несусветную рань, и, когда она закрывала дверь, я сделал вид, что сплю. Потом встал, позавтракал и неспешно собрался. В последний раз задал корму нашему роскошному сиамскому коту Степану - насыпал "Вискас" в специальную мисочку и оставил на кухне тоненькую струйку воды из крана - по-другому Степан пить отказывался. Расставаться с верным другом было, конечно, грустно, но, что поделать, Белка любила его еще сильнее.
Потом я уложил все необходимое в рюкзак: еды дня на два, блок любимых сигарет "Голуаз" в синих пачках, резиновые сапоги, стопку чистых листов, несколько ручек и шестой том Стругацких с "Малышом", которого могу перечитывать бесконечно. Наконец извлек из антресольных дебрей завернутый в тряпку "ТТ", доставшийся мне год назад за символическую цену - триста баксов. Продал его один надежный знакомый Майкла, я мог быть уверен, что оружие не в розыске. Но Белка, конечно, психовала и только через полгода перестала спрашивать, когда же за нами придут. Применять "ТТ" по прямому назначению мне еще ни разу не приходилось, ну а на пустых бутылках я, разумеется, уже потренировался, забравшись однажды поглубже в лес и не пожалев двух патронов.
Для Белки осталась записка следующего содержания:
"Уехал в Заячьи Уши. Возвращаться не намерен. Надоело все. Зое Васильевне и Марку Львовичу большой привет. Андрюшку забывать не буду.
Миха.
Т'. .У. Забрал пушку и полторы штуки гринов. Остальное можешь тратить как хочешь".
Остальное - это еще четыре штуки с хвостиком, которые как раз накануне вернул нам Майкл, державший их под восемь процентов. Три штуки мы собирались отдать Лене под десять на весьма долгий срок, так что Белке нашлось бы на что жить без всякой работы. А если еще учесть, что осталась квартира моей матери, где перед смертью она жила совсем одна, и квартиру эту, конечно же, сам Бог велел сдавать... Да что там! Честно говоря, все Белкины проблемы я как-то сразу выкинул из головы. Впереди у меня были Заячьи Уши - наша замечательная деревня с редким названием и редкими сохранившимися домами, с заросшей травою улицей, с аистами на поржавевшей неработающей водонапорной башне, с чистейшим воздухом и с удивительной тишиной, в которой, должно быть, так славно работается. Я уже года два не писал ни строчки, если не считать предисловий, аннотаций, договоров, смет и прочей чепухи, а в деревне трудиться творчески мне и вовсе не приходилось - там бытовуха заедала похлеще, чем в городе. И вот теперь я шел и думал о новом романе. Да, я именно шел, а не ехал, потому что опоздал на автобус. Чуть больше двух лет назад я купил "шестерку", стал заядлым автолюбителем и очень быстро разучился ездить в наши Уши на перекладных. Поэтому теперь напутал что-то с расписанием, безумно долго прождал обшарпанного, разбитого "Икаруса" в Твери, а в Старице просто опоздал на последний транспорт. Путь предстоял неблизкий - почти тридцать километров по пустынному узкому шоссе с очень слабой надеждой на попутку. Грузовики в субботу вечером здесь практически не ездят, а дачники на легковушках (по себе знаю) никогда не останавливаются: либо нагружены под завязку, либо просто боятся, тем более когда их тормозит одинокий мужик подозрительного вида. Пуганый нынче пошел народ.
Я вышагивал по шоссе грамотно, придерживаясь левой стороны, навстречу предполагаемому транспорту, но транспорта не было, даже встречного, а в качестве попутки один раз промчался какой-то безумный "Мерседес", кажется, "шестисотый", смотревшийся довольно дико в этих малообитаемых краях. Снова наступила долгая душная тишина летнего вечера, в которой слышалось только гудение случайных жуков и мух над лугами да стрекотание придорожных кузнечиков. Потом где-то вдалеке, явно приближаясь, затрещало насекомое покрупнее - летел вертолет. "Вот бы подбросил!" - пришла нелепая мысль. Звук усиливался. Но тут его начал заглушать более радостный для меня шум: позади, за поворотом дороги, ревело что-то большое и тяжелое вроде "КамАЗа". Однако грузовик оказался не менее безумным, чем давешний "Мерседес": он пронесся мимо на скорости около стольника, не обращая ровно никакого внимания на мою вскинутую руку. Я даже присел от обиды на пыльную траву у обочины - все-таки отмахал уже километров восемь. И тут появился вертолет. Он выскочил из-за деревьев совсем близко от меня, наверно, в полукилометре, не больше, и начал стремительно приближаться.
"Что ж он там, садился, что ли?" - удивленно подумал я, провожая взглядом гигантскую металлическую стрекозу в боевой маскировочной раскраске и абсолютно без каких-либо опознавательных знаков. Стрекочущее чудовище проплыло прямо над моей головой, довольно низко, мне даже показалось, что я чувствую ветер, поднимаемый лопастями пропеллера, и я отчетливо увидел в вертолетном брюхе черный провал открытого люка. Какая-то неведомая сила заставила меня съежиться, поднять плечи и прикрыть голову руками. Выстрелов не последовало. И я мрачно произнес вслух, чтобы стряхнуть наваждение:
- Шиза поперла.
Я действительно очень устал. Страшно устал. Три года без отпуска. Три года бесконечной погони за инфляцией, за ускользающим благополучием, за тающим здоровьем, за умирающей любовью, за недостижимой в наше дикое время литературной славой... Суета сует, господа.
Ноги налились вдруг тяжестью. На лбу выступил пот. А я еще шел всю дорогу в штормовке. Старая привычка - любовь к большим карманам. Может, действительно присесть передохнуть? Эх, сейчас бы холодненького пивка!
А в рюкзаке только термос с чаем да фляжка коньяку. А вокруг не ослабевающая даже к вечеру августовская жара... Ну ладно, вот сейчас дойду до ближайшей деревни и спрошу холодного... нет, пива там, конечно, не будет, а вот молочка налить могут.
Однако до деревни я не дошел.
Слева у дороги, сразу за очередным поворотом стоял под березами новехонький черный с серебристыми полосками "Ниссан-Патроль". В общем-то в коллекции безумного транспорта, встреченного мною в этот вечер, он смотрелся уже вполне нормально, но внимание, конечно, привлек. Тем более что это была моя любимая марка, моя мечта. Я всегда говорил: "Вот будет много денег, куплю себе "Ниссан-Патроль" - самый лучший из джипов".
Теперь я уже не могу вспомнить точно, почему тогда сразу сошел с дороги и очень решительно направился к "самому лучшему из джипов". Может быть, надеялся, что меня подбросят (не глупо ли это?), может, хотел попросить у хозяина холодного пивка (еще глупее), а может, просто решил в очередной раз полюбоваться на свою мечту (совсем глупо). Но так или иначе, а Я подошел к нему очень близко.
Могли в машине сидеть бандиты? Могли. Подумал я об этом? Возможно. Даже скорее всего. Пистолет я переложил из рюкзака в карман штормовки еще в начале пути, а теперь довольно нервно сжимал его рукоятку пальцами. Я подошел к "Ниссану" вплотную и первое, что увидел, - упаковку пива "Туборр" в багажнике. Упаковка была вскрыта: из двадцати четырех не хватало двух банок, и - провалиться мне на этом самом месте! - пиво было холодным: полиэтилен отчетливо запотел, да и на баночках проступили искрящиеся капли. Второе, что я увидел: людей в машине не было. Не было их и вокруг. Никого. Третье, что я увидел: открытая водительская дверца. И, наконец, четвертое: в замке зажигания торчали ключи. От вида этих ключей у меня сразу закружилась голова. Я инстинктивно схватился за дверцу, чтобы не упасть, и еще раз воровато огляделся. Никого. Тишина. Только кузнечики стрекочут. Из открытого "бардачка" выглядывала полупустая пачка "Парламента". Я как-то автоматически протянул левую руку и вытащил за длинный двойной фильтр белоснежную сигарету. Внезапно заиграла музыка, как будто радио включалось от этого. Я вздрогнул и уронил сигарету на сиденье. Вытер испарину все той же левой рукой, которой так неловко задел кнопку магнитолы, потому что правой по-прежнему сжимал в кармане "ТТ", поднял сигарету, зажал в губах и прикурил от своей зажигалки. Потом сел под березой и задумался. Собственно, думал я пока лишь об одном - успею ли вытащить баночку холодного "Туборга" до возвращения хозяев...
Вот гак, наверно, и погибают идиоты. Что может быть нелепее: получить пулю в лоб за банку пива, а перед этим, не исключено, еще и убить кого-то с перепугу все за ту же банку...
"Спокойно, Разгонов, спокойно, - сказал я себе. - Посиди, покури, подумай. Как тебя учил Петрович на тренировках по самбо? Никаких резких телодвижений раньше времени".
Я посмотрел на часы. Было без десяти шесть. Сколько уже прошло? Судя по каплям на банках - немного. Судя по ключам в замке - еще меньше. Хотя... Надо бы следы вокруг изучить... Изучишь. Посиди. Сигарета курится десять минут, как любит говорить Майкл. Впрочем, он говорил это давно, когда мы все еще курили "Яву" и "Родопи". Современные сигареты, даже такие длинные, как "Парламент", превращались в пепел гораздо быстрее.
Огонек уже дошел до угольной части фильтра и умер. Я выбросил окурок, снял рюкзак и обошел машину кругом. Мой окурок, мой рюкзак и примятая мною трава были единственными видимыми следами возле "Ниссана". Впрочем, жесткая августовская перестоявшая трава, сухие березовые листья, тропинка, протоптанная к шоссе давным-давно, - где тут заметишь следы! А бычки, банки и бумажки не все бросают где попало. Так что... Сматываться надо. Но почему? Как почему? Ты в Заячьи Уши шел? Ну так и иди в Заячьи Уши. Тебя сюда никто не приглашал. А-а, ты все о пиве страдаешь! Клептоман. Думаешь, сигарету все равно уже украл, значит, можно и пива взять - Бог простит. Кстати, пиво надо хватать скорее. Нет, не потому, что сейчас придут, пусть приходят - у тебя же "ТТ", а потому, что оно нагреется на этой жаре, противным станет. Верно? Неверно. Можно до ночи подождать, тогда оно опять остынет. Ну ладно, хватит!..
Я еще раз посмотрел на часы (немыслимым образом пролетело уже больше двадцати минут) и внезапно понял, что страдаю совсем не о пиве. Понял, почему не могу уйти так просто с этого места. Здесь случилась какая-то беда. На радостях люди не бросают шикарных машин с ключами в замке зажигания. Случилась беда - это факт. И, значит, я должен помочь. Замшелая по нынешним временам логика рассуждений, но что поделать, так уж я воспитан. Для меня никогда не стоял вопрос: зачем помогать? Интересовало только, кому и как. Сейчас эти два вопроса были особенно актуальны.
Я взял еще одну сигарету из "бардачка" и выключил "Радио-101", отвлекающее меня от размышлений. Солнце начало заметно клониться к западу. У горизонта собирались тучи.
Я просидел больше часа. Никто не приходил. По шоссе за это время проехало несколько "Жигулей" (возможно, "Москвичей"), один "уазик" и два трактора. Но мне уже было плевать на них. А им, в свою очередь, было глубоко плевать на человека, сидящего возле пустого "Ниссана".
Ну хорошо, попробуем рассуждать логически. Вариант номер один: разборка. Приехали на двух (или больше) машинах, постреляли всех кого надо, включая водителя "Ниссана", и уехали. Трупы забрали с собой. В этом случае я сижу и жду милицию. Или друзей убитого. Или тех, кто убивал. Все они будут очень рады меня видеть. Но приехать могут не скоро. Можно успеть слинять. С машиной или без. Но с машиной потом все равно найдут. Сорок пять штук плюс все, что с этой машиной связано. Можно обойтись и без "плюса". За такие деньги убивают сразу, не задумываясь. А если отогнать машину поближе к Заячьим Ушам, взять из нее все, что окажется полезным, и бросить где-нибудь в другом месте? Но это очень рискованно. Очень... Боже мой, о чем это я?! Я же перебирал варианты. Итак, вариант номер два: машину угнали ради ценного груза, настолько ценного, что сам "Ниссан" рядом с ним - тьфу! Бросили, как обертку от конфеты, и умчались на какой-нибудь другой тачке. А-а! Да ведь они умчались на вертолете, том самом, без опознавательных знаков. Впрочем, вертолет и по первому варианту проходит отлично. Да только какое мне дело до этого вертолета? Он бы уже три раза успел вернуться, если бы захотел. Ладно, поехали дальше. Вариант номер три: "Ниссан" - это ловушка, приманка. Для кого? Для меня? Очень остроумно. Значит, крупный зверь, которого ловят, еще не появился. Или уже не появился. Могли его прибить по дороге? Могли. И совсем не те, кто ловит. Да, вариантов тьма. Но, если хорошенько подумать, многие из них отпадают... Кстати, какой там у нас номер? Номер был желтый, то, что раньше называли "эспэшный". Возможно, машину взяли в прокате. Это уже вариант номер четыре. И в таком случае ее начнут искать еще позже. И скорее всего искать будет милиция. А случай стандартный, рутинный... В общем куковать мне туг добрую неделю. Так. Какие еще возможности? Больше в голову ничего не приходило. Оставались только варианты из области фантастики: шпионские страсти, инопланетяне, путешествия во времени, материализация желаний по щучьему велению...
Я уже перешел на "Голуаз", стыдливо оставив в пачке несколько штучек "Парламента". Во рту пересохло, голова сделалась совершенно квадратной, и теперь, когда часы показывали почти восемь, проблема с пивом решилась как-то сама собой. Было уже просто глупо задаваться вопросом: а можно ли? Не то что страха, но и сомнений ни- каких не осталось. "Ниссан" казался теперь совершенно своим, родным, и все, что в нем находилось, тоже как бы принадлежало мне.
Я по-хозяйски открыл обе стзорки задней двери, которую тоже не заперли на ключ, и выудил из упаковки зеленовато-золотистую баночку "Туборга". Пиво, конечно, нагрелось, но было еще ничего, и примерно половину я выпил, почти не отрываясь, с истинным наслаждением. А потом медленно дососал остальное. И вдруг почувствовал, как спиртное ударило в голову. В общем, ничего особенного. Бывает такое состояние организма, когда алкоголь действует очень быстро и сильно. Это, например, состояние крайнего утомления или полной расслабленности. У меня скорее было второе: я медитировал под этой березой, как Будда под священным деревом бо. Бесконечными размышлениями я почти загнал себя в транс. Но вместе с пузырьками пива откуда-то из глубины поднялся вопрос: что же теперь делать?
Я тихонечко рыгнул и сам себе сказал вслух:
- Пора принимать решение, дурень!
Дурень взял еще одну штучку "Парламента", забрался уже совсем внаглую на водительское сиденье и закурил от электрозажигалки.
Прошло больше двух часов.
Солнце неумолимо падало за горизонт. Погода портилась. Там, на западе, собирались тучи, и наконец стало немного холодать.
В голове так шумело, что в какой-то момент я подумал: "Вот она, ловушка! В баночке-то было не просто пиво, а какая-нибудь дрянь психотропная. Вербуют, сволочи!"
И вот когда полезла в голову этакая ерунда, я отмахнулся от нее и сформулировал свой выбор. Я мог: первое - уйти; второе - уехать; третье - сидеть и ждать. Первое стало для меня совершенно невозможным (глупо, но я не ушел бы уже ни за какие коврижки); третье безумно надоело, хотелось кушать и спать. И посему оставалось второе. Я решил поехать в свою деревню. Здесь, возле дороги, у меня даже аппетита не было, хотя голова, безусловно, начала болеть именно от голода.
Решение созрело. Оно было окончательным и обжалованию не подлежало, хотя с позиций здравого смысла и не выдерживало никакой критики. Сказать, что я совсем не подумал о последствиях, было бы неправильно. Я подумал. Но как-то странно. Я был совершенно уверен, что милиция сюда не приедет и вообще машину эту искать не будет, ведь ни следов крови, ни дырок от пуль, ни даже вмятин на ней не было - где повод для расследования? Угон? Не похоже, ну, совсем не похоже на угон. В общем, можно было утверждать с очень высокой степенью вероятности, что машину эту будут искать бандиты. Почему же я не боялся связываться с ними? А вот это уже отдельный вопрос. Для начала надо разобраться, а кто такие вообще бандиты?
Лет пять назад словом "бандит" называли вполне конкретный социальный тип человека - этакого коротко стриженного, небритого, со зверским взглядом мокрушника, отмотавшего половину сознательной жизни на зоне, бегло ботающего по фене и носящего с собой под ватником "Макаров", а за голенищем перо длиной в полторы ладони. Сегодня все у нас переменилось. Сегодня появились бандиты в изысканных костюмах-тройках от Кардена и бандиты с полковничьими погонами, бандиты с удостоверениями ФСБ и с депутатскими мандатами, бандиты, говорящие на пяти языках, имеющие по несколько офисов в Вене и Лос-Анджелесе, появились даже бандиты с министерскими портфелями и бандиты... Впрочем, стоп, а то ведь придется и фамилии называть. А я сейчас не об этом - не о бандитах, которые на самом верху. Я сейчас говорю о бандитах, которые повсюду, которых стало едва ли не больше, чем обычных граждан. Попробуйте заняться каким угодно бизнесом, какой угодно коммерческой деятельностью, попробуйте сунуться в торговлю (на рынке или в магазине - неважно), займитесь, пусть даже в частном порядке, куплей-продажей недвижимости, возьмитесь за расследование серьезного дорожно-транспортного происшествия или подайте иск в суд по какому угодно поводу, лишь бы на приличную сумму, - и вы со всей неизбежностью вступите в контакт с бандитами. Вынуждены будете вступить. Или придется бросить начатое дело. Потому что бандиты - это основа основ современного Российского государства, его костяк, база, единственное структурное звено, сохраняющее жесткость и удерживающее страну от окончательного развала. Бандиты - это коммунисты сегодня. Если скрупулезно посчитать, окажется, что группировок по стране столько же, сколько раньше было райкомов. И, обратите внимание, никаких новых эсэнговских границ они не признают, планомерно укрепляя свою власть на местах по всей территории бывшего СССР. Трудно сказать наверняка, есть ли у них Политбюро, может быть, даже и ЦК нет, и это, конечно же, недоработка, которую нужно срочно исправлять, а вот первичные "партийные" организации функционируют отменно, ведут пропагандистскую работу среди населения, особенно с молодежью, и завоевывают с каждым днем все большее доверие. Вот так по жизни назвать своего знакомого бандита парторгом как-то даже оскорбительно. Парторги были людьми официальными и потому все-таки чужими. А с бандитами сегодня советуются, как с добрыми наставниками, вызывают, как участковых врачей, и точнее всего будет сравнить их с домашними психоаналитиками в Америке пятидесятых-шестидесятых годов.
В общем, были и у меня свои бандиты. Некие друзья Майкла, с которыми он меня познакомил на всякий случай. Случая до сих пор не представлялось, но жизнь постепенно приучала не слишком бояться бандитов и считать общение с ними чем-то абсолютно нормальным. Вот и теперь я был внутренне совершенно готов к встрече с представителями "новой власти".
По логике закона и морали, я не имел права брать чужое. По логике бандитов, все, что плохо лежит, - твое. Я в своем решении опирался на какой-то средний вариант - на логику авантюриста: раз за машиной так долго не приходили, значит, уже и не придут. "Пора не пора - иду со двора". Детский сад, одним словом. Но в детство я впал не от хорошей жизни, как вы сами понимаете. Просто от отчаяния. Козырей-то у меня не было никаких. Пистолет, деньги, умение драться, умение соображать и даже все знакомые бандиты ничем бы мне не помогли при печальном повороте событий. Но жизнь моя в последнее время стала настолько унылой,- что я мог сказать, как тот грузин из анекдота, которому при вступлении в партию объяснили, что от всех радостей привычных надо отказаться, а потом спросили, готов ли он жизнь за партию отдать. "Конэчно, готов, - печально ответил тот грузин. - На хрэна мнэ такая жизнь?"
Я тоже был готов. Во всяком случае, мне так казалось. Умирать было не страшно. Страшно было вернуться к той жизни, какою я жил последние два года. Вот что толкнуло меня в эту нелепую историю: тоска, отчаяние и чисто писательское любопытство пополам с природной склонностью к авантюризму. А еще - интуиция. Интуиция подсказывала, что я не погибну. В этой истории не погибну. Я смеюсь, если кто-нибудь утверждает, что интуиция помогла ему предвидеть скачок доллара на ММВБ, но когда дело касается жизни и смерти, тут уж, поверьте, интуиция кое-что значит.
Итак, решение созрело. Созрело в голове, а вот руки и ноги еще не были готовы слушаться. Я словно вошел в ступор и, положив ладони на баранку, очень внимательно смотрел через стекло на закат.
Алый шарик солнца в тот вечер не опускался за кромку земли, как обычно, а, зависнув довольно высоко над горизонтом, медленно таял, растворяя в сером однообразии внезапно нахмурившегося неба сначала свой нижний край, потом середину и наконец верхнюю уже совсем тонкую светящуюся полоску. Красный цвет равномерно растекался по окоему, и все пространство на западе из скучновато-пепельного становилось кремово-розовым. Я по-детски загадал про себя, что вот как солнце сядет, так я и тронусь в путь, а солнце, точно назло, не садилось, а таяло, как земляничное мороженое в теплом молоке, и я все смотрел и смотрел на это розовое марево, не понимая, какой же момент считать окончательным заходом, и все не решался, ну никак не решался повернуть ключ в замке зажигания.
Березы над головой вдруг зашумели, словно переговариваясь. Поднимался ветер. Я глянул назад и увидел огромную свинцовую тучу, наползающую с северо-востока. Туча мне не понравилась, и я решительно начал обратный отсчет: десять, девять, восемь, семь... два, один, пуск!..
Я рисковал обнаружить, что машина не на ходу: допустим, в ней просто нет топлива (это был бы уже какой-то пятый вариант). И еще я рисковал попросту взлететь на воздух (в случае примитивной ловушки на крупного зверя). Но... движок завелся в одно касание и продолжал работать ровно и практически беззвучно.
"С Богом", - сказал я про себя и хлопнул дверцей. В тот же момент заорала сигнализация. То есть это я поначалу так решил, а уже в следующую секунду понял, что звук идет не снаружи, а изнутри и для сигнализации он слишком тихий. На панели мигала незнакомая фиолетовая лампочка. Однако в иномарках бывает много незнакомого, да и звуки они порой издают самые неожиданные. Я как-то ехал в девятьсот сороковой "Вольве", так она при включенном моторе и незакрытой дверце Полонез Огинского начинала играть. В общем, я не очень всполошился, просто призадумался, но еще не успел ничего решить, когда после четырех или пяти гудков этого зуммера раздался голос:
- Ясень, Ясень, вызывает Тополь. Как слышишь меня? Прием.
Я молчал, онемев от страха. Ведь меня, как вора, схватили за руку прямо на месте преступления и сейчас начнут бить. Бить будут серьезно, потому что за дело. Потому что я и в самом деле вор.
Голос повторил:
- Ясень, я Тополь. Отвечай. Я знаю, что ты в машине. Прием.
И тогда (очевидно, я окончательно сошел с ума) помимо воли и разума открылся мой собственный рот, и в эфир полетело следующее:
- Тополь, Тополь, говорит Ясень. Как слышишь меня? Прием.
- Так-то оно лучше. Ясень. Слушай меня внимательно. Сиди в машине и жди. И никаких телодвижений до следующей связи. Как понял меня? Прием.
- Понял тебя отлично: До связи, Тополь.
И передатчик затих.
"Ну вот и все, - подумал я. - Смертный приговор подписан. Теперь можно выпить хоть все двадцать оставшихся банок пива. Или сколько их там? Двадцать одна? А потом коньячком добавить. И даже закусить можно. И выкурить последнюю сигарету. Если успею".
Я заглушил мотор и как-то автоматически приоткрыл дверцу, еще не понимая, куда собрался. На панели погас сиреневый огонек передатчика. Ага! Значит, он срабатывает вот так. Я еще раз хлопнул дверью - огонек зажегся. "Я знаю, что ты в машине", - сказал этот Тополь. Прозвучало красиво, но ведь дверь можно было закрыть и снаружи. Или я все равно услышал бы сигнал вызова? А интересно, с открытой дверью он сможет выйти на связь?
Впрочем, глупый вопрос: к чему нужна связь, если ее так легко оборвать? Или все это сделано только ради конспирации: переговоры при закрытых дверях. А вообще странный передатчик: я ведь переходил на прием, ровным счетом ничего не переключая.
Мне вдруг ужасно захотелось снова поговорить с этим Тополем. Страх? Да нет, страх, пожалуй, уже прошел, и скорее это опять было просто любопытство авантюриста. Я принялся внимательно изучать передатчик. Кнопок на нем было немного, и после нажатия, кажется, третьей по счету (к чести своей должен заметить, я запомнил, какой именно) передатчик ожил. Сначала захрипел, потом посвистел протяжно, и наконец уже знакомый голос спросил:
- Что случилось, Ясень? Прием.
- Да ничего не случилось. Просто хочу узнать, сколько мне тут еще торчать. Жрать охота, да и до дому бы добраться неплохо. Прием.
- Жратвы в машине сколько угодно. Пошукай в багажнике, Ясень. А вот насчет до дома добраться - это мы с тобой завтра поговорим. Прием.
- Что значит "завтра"? Мне тут что, ночевать, что ли? Прием.
- А ты понятливый, однако. Утром я тебя вызову. Утром. Понял? И упаси тебя Бог до утра куда-нибудь ехать. Или сбежать. Не потому, дружище, что придется искать тебя, время тратить, силы - это бы еще полбеды. А потому, что опасно. Понял? Прием.
- А тут сидеть не опасно? Прием. Тополь выдержал паузу. Потом сказал:
- Здесь не так опасно. Ты уж меня послушай. А если что, я до утра на связи. Вопросы есть?
- Есть вопросы! - крикнул я, не дождавшись слова "прием".
Что-то захрипело, и Тополь сказал:
- Повтори. Прием.
- Тополь, слушай, Тополь, дело в том, - я все еще мялся, - дело в том, Тополь, что я-то совсем не Ясень. Понимаешь, Тополь? Правда, Тополь. Прием.
- А вот это ты брешешь, парень! Раз ты сидишь в этой машине - значит, ты Ясень. Понял меня хорошо? Конец связи.
Я было хотел вызвать его еще раз, но сообразил, что после такой фразы ничего более важного уже не услышу.
Я вышел из машины, достал из рюкзака фляжку с коньяком (собственно, не с коньяком, а с дешевым греческим бренди "Александр") и сделал глоток на добрую треть стакана.
"Ну вот и все, старина, - сказал я себе. - Был ты начальником издательского отдела, членом Союза писателей, когда-то совсем давно был спортсменом, потом инженером, потом мелким коммерсантом, мужем и отцом. Да, и сыном. Совсем недавно. А еще - гражданином СССР. Была такая удивительная страна на карте планеты. И жил в ней неплохой, в общем-то, парень - Мишка Разгонов, молодой специалист, литератор и мастер по самбо. Но все это было. И прошло. А теперь ты - Ясень. Ясень - и. все. Понял меня хорошо? Понял отлично. Конец связи. Или конец всему? Но, но, но!.. Мы еще повоюем! Я еще покажу этим тополям и дубам, кто такой Разгонов! Я так просто не сдамся..."
И я уже готов был сделать второй жадный глоток из своей фляжки, когда от дороги послышался визг тормозов и резкий хлопок закрывшейся дверцы. Я сжал в кармане рукоятку "ТТ" и выглянул из-за машины.

Глава вторая А ВОТ И ДЕВУШКА!

Сквозь сгущавшиеся сумерки я разглядел яркие задние габариты "шестерки", темно-синей или, может быть, черной, заляпанный грязью и потому плохо читаемый частный номер новейшего образца с трехцветным флажком и около машины - две фигуры: женскую, буквально сорвавшуюся с переднего сиденья и быстро двинувшуюся по дороге, и мужскую, вылетевшую из-за руля ей вдогонку. Водитель в два скачка догнал свою спутницу и схватил ее за локоть.
- Ну вот что, сука, никуда ты не пойдешь! - закричал, а точнее, заревел он несуразно громко и зло.
"Шизик, - подумал я. - Или просто пьяный. Но даже если это муж с женой, все равно есть повод поразвлечься".
И, сделав пару шагов в сторону шоссе, я окликнул их:
- Эй, на палубе!
Они обернулись одновременно, и женщина, воспользовавшись замешательством обидчика, выдернула свой локоть и, очень ловко увернувшись от его второй руки, кинулась ко мне с криком: "Помогите!"
За те считанные секунды, пока она пересекала разделявшие нас пятнадцать шагов, я успел увидеть, что ей не больше тридцати, что одета она со вкусом и явно по-городскому, что бежит она красиво, как профессиональная спортсменка, даже в такую минуту, что сумочка у нее совсем маленькая, что ее недлинные и очень рыжие волосы уложены в изящную прическу у хорошего парикмахера, что лицо у нее в веснушках, а глаза - голубые даже в вечернем сумраке и что я в нее уже влюбился. Последнее я, конечно, не увидел, а почувствовал, почувствовал сразу, а когда на какое-то мгновение задержал в своей руке ее ладонь, сладостный озноб удивительного, забытого ощущения - ожидания счастья - охватил все мое тело, но я не расслабился, нет, а только, наоборот, осмелел, если не сказать - обнаглел.
- Быстро в машину! - скомандовал я ей, кивнув назад, в сторону "Ниссана".
И она исчезла за моей спиной. А мужик уже шел ко мне, и теперь я вынужден был обратить внимание на него. И очень своевременно. Мужик был лет, наверно, сорока, лысоватый, на голову выше меня и заметно шире в плечах. Из-под коротких рукавов клетчатой рубашки буквально выпирали его тяжелые бицепсы. Да-с, весовая категория не моя. Нет, я, конечно, без боя не сдамся, но нужен ли мне сейчас этот бой?
- Ты кто такой?! - рявкнул громила из "Жигулей".
- Какая разница! - ответил я. - Вали отсюда. И сделал осторожный шаг назад. Я отступал с достоинством, принимая откровенную боевую стойку, даже руку из кармана вынул, а про себя подумал: "Возможно, он просто здоровый от природы. Но вряд ли. Все-таки это руки настоящего спортсмена. Дай Бог, не боксера и не самбиста, но все равно дело может принять серьезный оборот. Пролить кровь за прекрасную незнакомку - это, конечно, красиво, однако только в том случае, если выходишь победителем, но если очнешься утром, а рядом ни прекрасной дамы, ни соперника, ни бумажника с деньгами... А то, бывает, и вообще не очнешься..."
Все эти мысли промчались у меня в голове примерно с той же скоростью, с какой горнолыжник размышляет, куда ему повернуть перед очередным флажком на трассе гигантского слалома. И вывод был готов через две секунды: рука нырнула обратно в карман.
- Да ты кто такой?! - снова взревел громила, надвигаясь.
- Стоять! - сказал я с холодным бешенством, усилием воли заставляя не дрожать поднятую руку с пистолетом. Все-таки первый раз в жизни целился в живого человека.
- Да ты что, офонарел, что ли? - как-то неправдоподобно тихо спросил мой враг и напряженно замер, по-моему, оценивая расстояние между нами спокойным взглядом профессионала.
Когда выхватываешь оружие и не стреляешь в ту же секунду, как учат учебники и инструктора по боевому самбо, ты рискуешь в основном тремя вещами: первое - кто-то может тоже выхватить оружие и выстрелить раньше; второе - оружие могут вырвать из твоих рук и применить против тебя; третье (специфика нашей замечательной страны) - от тебя удерут, а потом накапают в ментовницу. В данном случае третье исключалось: он не знал меня, а стоящий позади "Ниссан" должен был отбить всякую охоту от знакомства. Второе он исключил сам, внимательно просчитав свои и мои возможности. А первое оставалось, строго говоря, под вопросом, но, кажется, он все-таки был безоружным.
- Вали отсюда, - повторил я почти добродушно.- Девушка попросила меня о помощи. Этого достаточно. Так что садись в свою тачку, и чтобы через десять секунд тебя здесь уже не было. Я начинаю считать. Раз...
Он медлил.
- Два... - Я держал теперь пистолет обеими руками.
- С-сука, - процедил он сквозь зубы, сплюнул, повернулся и не спеша зашагал к "Жигулям". Наверно, он был из тех людей, которые совсем не привыкли убегать.
И я подумал: "Ну, ладно, приятель, сейчас мы тебя испытаем".
Когда я громко произнес "Девять!", он уже закрыл дверцу, но машина еще стояла. По счету "десять" я выстрелил (в воздух, разумеется). Уж очень было интересно, как он себя поведет. И этот персонаж не обманул моих ожиданий: "жигуль" взревел - очевидно, он вдавил педаль в пол на первой передаче и рванул с места, как "Мерседес", причем сильно вильнув вправо (то ли занесло, то ли он специально вывернул руль из соображений безопасности).
Я громко и радостно расхохотался, уронил "ТТ" обратно в карман и лишь тогда оглянулся.
Спасенная мною красавица стояла совсем близко и смотрела на меня в упор, но в глазах ее были вовсе не благодарность и обожание, а растерянность, недоверие, страх и еще что-то странное, чего я не мог назвать, но понимал: именно это чувство для нее сейчас главное. Упрек? Разочарование? Обида? Бессильное отчаяние? Ей было плохо, и я брякнул первое, что пришло на ум:
- Не бойся, дурашка, я тебя не обижу.
Ноль эмоций. Точнее, эмоции все те же - ноль изменений.
- Пистолет-то газовый, - соврал я. - С этим парнем все в порядке.
Этот новый заход тоже не дал эффекта. Она лишь нервно втянула носом воздух, и я счел нужным прокомментировать:
- Ветер не в нашу сторону.
Но она, кажется, даже не поняла, к чему я это сказал, и еще раз шмыгнула носом. Она плакала.
- Господи, да что с тобой?! - Я вдруг словно проснулся.
И тут она, покачнувшись, сделала два неверных шага, упала мне на грудь и заревела в голос.
- Вот те на! Девочка моя, я что-то не так сделал?
Может, надо было ему помогать? Или вам обоим? Я бы сказал--обеим.
- Нет-нет, извини меня, все нормально, я просто очень перепсиховала, просто испугалась очень, у тебя сигареты есть, дай закурить, а еще бы лучше сейчас выпить, холодно очень, холодновато, устала я как собака, ты-то здесь чего делаешь, на ночь глядя, грибы, что ли, собираешь, тачка у тебя крутая, спасибо, спасибо, что "Голуаз", я люблю "Голуаз", особенно синие, а выпить дашь, коньяку бы сейчас неплохо...
Вот так она и говорила: без пауз, без интонаций, тихо, неуверенно, словно заученный текст на незнакомом языке. А я смотрел на ее лицо, на мокрые голубые глаза, на бледные щеки, где веснушки перемешались со следами размазанной туши, на дрожащие губы и таял от нахлынувшей нежности. Я вдруг вспомнил, кого она мне напоминает. Майку Глумову из "Малыша" Стругацких, Майку Глумову с иллюстраций Рубинштейна в питерском издании семьдесят пятого года. А потом я вспомнил, кто еще напоминал мне мою любимую Майку - знаменитая фигуристка Лозова, имя которой гремело лет пятнадцать назад. Лозова... Чистякова... Боже! Ну вот я и вспомнил о Маше Чистяковой. К чему это сейчас? Скоро уже тринадцать лет, как ее нет на этом свете...
- Тебя зовут-то как?
- Татьяна.
- Ну, слава Богу, не Маша, - сказал я какую-то глупость и добавил, представляясь: - Михаил Разгонов, известный писатель.
- Правда, что ли? - спросила она, словно и впрямь знала такого писателя.
- Могу показать членский билет.
- Не надо.
Мы стояли на узкой тропинке очень близко друг к другу и курили. Стало уже совсем темно, и только огонек сигареты при каждой затяжке выхватывал из мрака ее чумазые щеки и крохотные капельки, застывшие на ресницах.
- Пошли, - сказал я, - чего тут стоять? Я же коньяку обещал.
"Ниссан" уютно светился изнутри маленькими внутрисалонными лампочками, и мне вдруг пришло в голову, что, прежде чем доставать свою походную фляжку, следует, как выразился этот Тополь, "пошукать в багажнике". Почему-то я решил, что там и коньяк будет. И можете удивляться, но я не ошибся.
Коньяк я увидел почти сразу, едва открьи большую створку задней двери и смахнул с верхней коробки в сторону бесчисленные пакетики с орешками, сушеными фруктами, конфетами и печеньем. Я увидел коробку коньяка "Хэннеси". Запечатанную коробку. Сомнений не было. Это я возил в коробке из-под компьютера картошку или в коробке из-под голландского бренди Андрюшкины шмотки. А в этой машине коробок "из-под" явно не держали. Здесь было все без дураков: раз коробка "Хэннеси" - значит, шесть бутылок роскошного французского коньяка. Я вынул одну.
- О! - сказала Татьяна. - Красиво жить не запретишь.
- К сожалению, - сообщил я, срывая черное колечко плотной фольги и аккуратно вынимая пробку, - традиционных для этого напитка фужеров в форме тюльпана я с собой не захватил, есть только пластиковые стаканчики.
- Сойдет, - улыбнулась Татьяна.
Улыбнулась впервые за вечер. А улыбка у нее была чудесная, какая-то по-детски чистая и беззаботная. И опять накатило. Все тот же ностальгически сладкий и горький одновременно поток ассоциаций: Майка... Лозова... Чистякова... Белый лед арены... белые костюмы... белый снег на замерзшей реке... белый дом... белые цветы на могиле... "белый, белый день"...
- Выпьем! - сказал я решительно, отгоняя наваждение.
- Со свиданьицем! - предложила она.
- Со свиданьицем, - согласился я.
Коньяк был мягким и изысканно ароматным, но я выпил свои сто грамм одним махом. Удивительно, что Татьяна сделала то же самое, хотя я налил нам поровну, и не закашлялась, не поперхнулась, а, облизнув губы соблазнительным язычком, сказала:
- Класс!
Мы помолчали, смакуя оставшийся во рту тонкий привкус. Потом она спросила:
- Тачку на гонорар, что ли, купил?
- Издеваешься? На гонорар от последнего романа едва можно было купить видеодвойку. Теперь мало кому платят так, как раньше. Да и тачка-то не моя, - поспешил я добавить зачем-то. - Конторская. Видишь, номер какой?
- В номерах я ничего не понимаю. А ты, значит, водитель, а не писатель, - разочарованно протянула она.
- Нет, - сказал я, - особо ценный сотрудник, которому доверяют такую машину.
- Вот как. - Не очень-то она мне верила. - И чем же ты занимаешься?
--А вот это, дорогая моя Танюшка, коммерческая тайна.
- Понятно. Ну а едешь-то ты куда?
- Хороший вопрос. Я бы сказал - законный. На него не ответить трудно. Но можно я отвечу вопросом на вопрос? Ты куда-нибудь торопишься?
- Теперь уже нет.
- Что значит "теперь"?
- Н-ну, во всяком случае, до утра мне спешить некуда.
- Аналогично. Я тоже утром жду именно здесь одного человека.
- Женщину? - спросила она быстро.
- А это имеет значение?
- Может быть. - Татьяна загадочно улыбнулась.
- В таком случае отвечаю как на духу: я жду мужчину и сексуального влечения к нему не испытываю. А больше я ничего о себе не скажу. Давай поиграем в "Последнее танго в Париже".
- Уже не получается: мы назвали друг другу свои имена.
- Но ты не назвала фамилию.
- А ну ее к черту, мою фамилию! - с сердцем сказала она. - Не получается "Последнее танго", тем более что я читала твой роман, твою "Подземную империю".
--Ого!Ну и как?
- Нормально.
- "Нормально"! - передразнил я. - Да это гениальная вещь! Роман века.
- Нахал ты, Разгонов, ужасный нахал. Пожалуй, даже хам. А эти непристойные намеки с "Последним танго"! Во что ты здесь собираешься играть?
- Узнаешь, - произнес я многозначительно. - Ты все узнаешь. Но давай сначала покончим с некоторыми формальностями.
- С какими еще формальностями?
- Ну как же, откровенность за откровенность. Я признался, что не жду завтра утром женщину, а ты расскажи, кто был этот человек в "Жигулях".
- Господи, да никто! Почти случайный попутчик. Знакомый знакомых, который согласился меня подвезти... Оказался полнейшей свиньей.
- И это все?
- Все. Очень кушать хочется.
- Золотые слова, Танечка! Я уже битых три часа хочу жрать, как сто китайцев.
Сначала мы решили сделать костер. Нет, не потому, что холодно, а потому, что темно, и вообще для романтики. Казалось как-то пошло ужинать летним вечером, сидя в машине, да еще когда ужин праздничный - с коньяком и шампанским. Шампанское в багажнике тоже нашлось, и, естественно, французское. А еще там нашлись офигительные австрийские лоточки из фольги со встроенным подогревом. Я о таких раньше только слышал от приезжающих из-за границы, но в последнее время поговаривали, что их завозят и в наши супермаркеты. И было в этих лоточках на выбор несколько ресторанных блюд. Мы с Татьяной остановились на лангете с грибами. Из багажника "Ниссана" сыпалось все, как из рога изобилия: ветчина, осетрина, соленые огурчики, маринованные оливки, свежие помидоры, бананы, киви, какие-то соки, крекер, шоколадные конфеты и еще черт знает что.
- Ты каждый день так ужинаешь? - поинтересовалась Таня.
- Нет, - ответил я как можно серьезнее. - Обычно я ужинаю в ресторане. Просто сегодня день такой странный получился.
Потом мы обнаружили почти на дне багажника складной столик и четыре складных стульчика. И, уже окончательно войдя в роль, я пробурчал:
- Забыли тент положить, мерзавцы!
- Обойдемся, - сказала Татьяна.
- А если дождь?
- Продолжим праздник в машине.
"Да, кто-то явно собирался на пикник", - думал я, рассеянно осматривая еще не вынутые из "Ниссана" припасы, и наткнулся взглядом на красноречиво промасленную тряпку, под которой угадывались очертания "АКС" или чего-то вроде этого. Ужасно захотелось развернуть его, но при Татьяне это было бы полным безумием.
- Накрывай на стол, - сказал я ей тихо, и в этот момент новая мысль обожгла меня, как прикосновение оголенного провода: "Ну я-то завтра собрался умирать, а при чем здесь Таня? Имею ли я право пудрить ей мозги? Ведь автомат в тряпочке - это уже не игрушки. Я должен рассказать ей правду. Но тогда... Тогда не будет романтического ужина, прекрасного вечера, не будет любви, и едва послышавшиеся звуки танго, последнего парижского танго, растворятся в тишине или в пронзительном вое сирены... Вот именно! (Это была еще одна мысль, примчавшаяся вдогонку.) Ты можешь рассказывать всю правду о себе, но не о Тополе. Тебе что, разрешили болтать кому попало о хозяевах "Ниссана"? Да, может, тут в каждом шурупе "жучки" установлены. Ясень, у тебя нет выбора. Ты уже работаешь на Тополя, кем бы он ни был. И с этой девчонкой ты будешь молчать о работе. И вам будет хорошо вдвоем, а наутро ты попросишь ее уйти, ничего не объясняя. Она поймет, ты же видишь, какая она - она обязательно поймет. А еще ты должен сообщить Тополю, что ты не один. Хотя бы потому, что ты не знаешь, в котором часу наступит его утро".
- Миш, у тебя есть ножик, помидоры порезать? Ее вопрос словно разбудил меня, и в задумчивости я чуть было не брякнул, как Деточкин в "Берегись автомобиля": "А черт его знает, что там есть".
- Ножик... - протянул я, собираясь с мыслями. В "Ниссане" я бы искал его глупо и долго; Поэтому я шагнул к своему рюкзаку и извлек из кармана любимый складной офицерский нож.
- Слушай, - улыбнулась Татьяна, - а зачем ты возишь с собой рюкзак?
Я перешел на зловещий шепот и сообщил:
- Я диверсант. В рюкзаке у меня тротил, чтобы взрывать железнодорожные мосты.
- А-а, - сказала Татьяна.
- Да просто старая привычка автомобилиста. Любая машина может выйти из строя, а при движении пешком ничего нет лучше рюкзака.
- А вот эта машина часто выходит из строя?
- Эта? Пока еще ни разу.
Потом я пошел поискать дров для костра. И мне повезло. Совсем неподалеку кто-то спилил березу, а увез не все - бревнышки помельче остались аккуратно сложенной кучкой. Как раз то, что мне надо. Вряд ли это были дрова все для того же пикника, но я уже ничему не удивлялся. Если бы даже бревна были поколоты, а рядом стоял мангал, лежали бы шампуры и коробок спичек с приколотой к нему запиской: "Вам, дорогой Михаил Григорьевич", я бы и это воспринял как должное. Ведь когда идут такие навороты, становишься вдруг отрешенным и царственно спокойным. Кажется, это называется запредельное торможение. С запредельным царственным спокойствием я надрал с бревен бересты, рассовал ее по карманам, а поленьев взял столько, сколько мог унести. И пошел к машине.
- Все почти готово, - поведала мне Татьяна. - Пойду позвоню по телефону.
- Что?! А-а... Валяй. Только далеко не отходи. Темнотища. Мало ли что...
- Далеко не пойду. Хворосту только пособираю. А то ты принес какие-то столбы. Как их разжигать-то?
- Эх, женщины! Ничего вы в кострах не понимаете. От хвороста один треск, а эти гореть долго будут. Ну, давай скорее...
И она скрылась за березами. Нужно ли объяснять, куда я ринулся в ту же секунду?
--Тополь, Тополь! Вызывает Ясень! Прием.
- Говори, Ясень. Прием.
- Тополь, я здесь не один. Если она подойдет, я мгновенно прерву связь. Ты понял? Просто я хотел...
- Ясень, ты идиот? Почему сразу не сказал? Кто она? Прием.
- Я не знаю, кто она. Зовут Таня. Она проезжала мимо, ей надо было помочь. Вот я...
- Дальше что?! Прием.
- Ничего. Она побудет со мной до утра. Прием.
- Ясень, ты действительно придурок. Ты понимаешь, что ты должен избавиться от нее? Прием.
- Что?! Да пошел ты!..
- Кретин! Я же сказал не убрать, а избавиться! Ты должен сделать так, чтобы она ушла. Ты понял меня? Прием.
- Она уйдет, - сказал я спокойно. - Только утром. И без предупреждения вырубил передатчик, хотя Татьяна еще бродила где-то между березами. Просто он мне надоел, этот Тополь. Ишь, распыхтелся! Может, я его разбудил. А может, он просто скучает там один на своем ночном дежурстве и ему, конечно, завидно, что я тут девочку наклеил. Ладно, ладно...
Я включил магнитолу, по-прежнему настроенную, на "Радио-101", и в "Ниссан" стремительно ворвался полный экспрессии голос неполнозубой звезды Ардис:
- Ain't nobody's business!
Слова весьма соответствовали моменту: "Это никого не касается!" Действительно, никого. Весело! Я закурил и стал качать в такт руками, головой, потом начал притопывать ногами.
Подошла Татьяна с охапкой хвороста.
- Любишь Ардис? - спросил я ее.
- Ничего. - Она бросила хворост прямо под колесо, словно собиралась подпалить машину.
- Неполнозубая, - сказал я, - а как поет! Татьяна улыбнулась.
- У нее просто строение челюсти такое. А неполнозубая - это я.
- Почему?
- Зуб сломался, а вылечить некогда.
- В пьяной драке? - поинтересовался я.
- Не-а, за завтраком в осетрине хрящик попался.
- А-а... Ну-ка покажи! - Я включил фары и вышел из машины. - Иди сюда.
И она встала в свете этих ниссановских прожекторов, как актриса в лучах рампы, и лихо откинула со лба челку, и улыбнулась нарочито широко. Такой я ее еще не видел: рыжее полыхание волос над голубым блеском глаз, нежной россыпью веснушек, розовой влажностью губ и белоснежным сиянием зубов. И одного зуба - четвертого вверху справа - действительно не хватало. Но это не портило ее - это было как-то удивительно мило и трогательно, как у ребенка.
Я бросил сигарету, сделал шаг к ней и приблизил свое лицо... Дальше все получилось само собой, честное слово, я этого не планировал. Наши губы оказались слишком уж рядом. Я порывисто обнял ее и жадно захватил своим ртом ее розово-жемчужное великолепие. Она не противилась, нет, она ответила. Губами, языком, маленькими нежными ладонями, всем телом, прильнувшим ко мне. И мир исчез. Сладкий оранжевый туман плыл сквозь меня и вокруг, окутывал, обволакивал мягким теплом и ароматной шелестящей тишиной... Когда я последний раз так целовался? Со Светланой на острове Валаам, когда все было впервые, и закачались сосны, и огромное красное светило опрокинулось в озеро? Или с Белкой десять лет назад в продувном московском дворе, где посреди холодной черноты мартовского вечера мы были отдельно от всего и всех, и под двумя сомкнувшимися капюшонами наступил жаркий май, и мы летели куда-то вперед и вверх, к теплу и свету... Но, кажется, теперь было еще прекрасней.
Крикнула вдалеке ночная птица, и мы очнулись.
- Подожди, - шепнула Татьяна. --Давай поедим наконец, а?
- Пора, - согласился я. - Только очень быстро разведу костер.
Наступило минутное отрезвление. Я вспомнил внезапно, где я, с кем, почему здесь оказался и что ждет меня завтра. Все это был полнейший дурдом. Я забрался в чужую машину, нахамил какому-то важному бандиту и собирался провести ночь с абсолютно незнакомой, загадочной женщиной. Вот уж действительно "Последнее танго в лесу под Степурином". (Михаил Разгонов по мотивам одноименного фильма Бернардо Бертолуччи). Мое танго вполне могло стать последним. Да и ее тоже. Кому же из нас суждено умереть наутро? В лучших традициях правдивого российского кино последних лет - умереть придется всем, в том числе и нашим убийцам. Ах, как легко катились эти мрачные мысли, словно барашки по теплой глади моря, так легко, что я им совсем не верил! В глубине души я чувствовал, что мы оба останемся живы. Поэтому в глубине души царил праздник.
И на столе разворачивался праздник. Я даже согласился выпить шампанского, которого вообще не пью. Но это все-таки французское и вдвоем с такой женщиной! Шампанское было божественным. Татьяна была в восторге. Закуски были сказочно хороши. Про коньяк я вам уже говорил, а про остальное рассказывать просто лень. Поверьте, все было очень вкусно. И веселые тосты были. Совершенно дурацкие, отвлекающие от серьезных мыслей. Но после третьей мы загрустили. Оба, одновременно, как это случается у влюбленных. Татьяна в третий пластиковый стаканчик шампанского добавила коньяку, а я в третий пластиковый стаканчик коньяка добавлять шампанского уже не стал. Может, поэтому мы загрустили. Возникла пауза, обычно предназначаемая для вдумчивого пережевывания пищи. Но я это сделал настолько вдумчиво, что в итоге прервал паузу следующей фразой:
- А знаешь, кого ты мне напомнила?
- Кого? - спросила она с интересом.
- Майку Глумову. Помнишь, кто такая Майка Глумова у Стругацких?
- Я даже помню, кто такая Майя Тойвовна Глумова.
- Не надо о грустном. До Майи Тойвовны тебе еще далеко. Ты похожа именно на Майку из "Малыша". Ты в каком издании его читала?
- В "текстовском", ну, в этом, двенадцатитомнике.
- Не объясняй. Я там работал, в "Тексте"... Господи! Неужели я такой старый? Ведь люди, читающие Стругацких по полному собранию, - это уже другое поколение.
- Брось, Мишка, просто я слишком поздно увлеклась фантастикой.
- Стругацкие - это не совсем фантастика. Ну ладно, вернемся к Майке. Знаешь, кто еще напоминал мне ее? Татьяна Лозова. Была такая фигуристка, помнишь? Ты и на нее похожа. Правда.
Таня сделала неловкое движение и опрокинула стаканчик, потом ладонью смахнула со стола пролившееся вино и, задумчиво вытирая одну руку о другую, тихо произнесла:
- Это очень хорошо, что я еще похожа на Татьяну Лозову.
- Что значит "еще"?
- Ну, старая облезлая кошка, а все еще похожа на девочку-фигуристку.
- Перестань. Какие твои годы!
- Для спорта? - быстро спросила она.
- А при чем тут спорт? - не понял я. И мы оба помолчали.
- Слушай, - прервал я эту новую паузу, - хочешь, расскажу тебе одну историю? Только давай сначала выпьем.
--Давай.
Мы хлопнули еще по грамульке, и я начал.


далее: ИСТОРИЯ О ВЛЮБЛЕННОМ МАЛЬЧИКЕ >>

Ант Скаландис. Спроси у ясеня
   ИСТОРИЯ О ВЛЮБЛЕННОМ МАЛЬЧИКЕ
   Часть третья
   НОВЫЙ ГОД НА БАГАМАХ
   ДЯДЯ С ГАРМОШКОЙ
   ВСЕ ПЛОХИЕ ОТРАВИЛИСЬ